<= На основную страницу

ИЗ РАННИХ СТИХОВ

  • Снежная королева
  • Авианосец
  • "Проиграна битва. И - бегство к горам..."
  • Офелия
  • "Разбился не наш поезд..."
  • Иуда
  • "Дно тирании - страх. Но вижу ясно..."
  • Воспоминание о весне
  • "И не рояль, и не орган..."



    СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

    Не в каком-то промежутке,
    А на все века -
    Холодно, светло и жутко.
    И издалека -

    Синеватый свет и снега
    Блеск, и боль в глазах.
    Только холод есть на свете,
    Только дрожь и страх.

    Ни печей, ни тёмных замков,
    Ни глухих ночей -
    Только жёсткие вязанки
    Голубых лучей.

    Без тоски, без зла, без гнева,
    Дружбы не прося,
    Смотрят снежной королевы
    Светлые глаза -

    Не в каком-то промежутке,
    А на все века,
    Холодно, светло, и жутко,
    И издалека.

    1967


         АВИАНОСЕЦ

    Я чувствую себя авианосцем.
    С меня взлетают ночью самолёты
    И возвращаются, садятся мне на спину,
    Своё отлично выполнив заданье.

    Я чувствую себя авианосцем.
    Вот я плыву, огромный и тяжёлый,
    Такой ненужный всем во время мира.

    Я чувствую себя авианосцем.
    И я поэтому боюсь подлодок.

    1967


          *   *   *

         Проиграна битва. И - бегство к горам. И ходит небритый старик-генерал. Осенние листья слетают к ногам, его офицеры сбежали к врагам. А капли дождя его бьют по глазам. Враги уже близко, и видит он сам, что чёрные листья слетают к ногам.
         Копчёной селёдкой на царском столе старик-генерал восседает в седле. Он знает, что счастье - религия слабых, что кони устали и люди устали. Что пушки отбиты, дороги забиты, победы забыты, войска перебиты.
         С пустыми глазами он скачет ночами и верит, что будут победы. Немало. Да что говорить вам, вы видели сами не бритого несколько дней генерала.


    1967


             ОФЕЛИЯ

    Я помню - рука дотянулась до бра
    И я отшвырнул недочитанный том.
    Я спутал понятия зла и добра,
    Я понял любовь - и запутался в том.

    Я мысль на точиле стихов навострил
    И, будто не слыша отрывистых фраз,
    Я бросил с размаху себя на весы,
    Как я это делал с другими не раз.

    Я бросил. И понял, что в детстве ослеп,
    Что в детстве оглох, но не смог онеметь,
    Что лишь по привычке я жадно ем хлеб
    И вижу в закате протёртую медь.

    Я голову поднял. Журналом был скрыт
    Свет лампы. В ночи, на пределе завода
    Будильник стучал. Я взглянул на часы
    И понял, как быстро промчались три года.

    1968


          *   *   *

    Разбился не наш поезд.
    Разбился другой поезд
    И повредил серьёзно
    Большой кусок полотна.
    Опаздываем. Как поздно:
    Уже наступает полночь.
    Стоят уныло вагоны,
    И нечего делать нам.

    Мы понимаем: несчастье,
    Ужасная катастрофа.
    Проводники разносят
    Чёрный железный чай.
    Нам не грозит опасность,
    Нам, по сути, не плохо,
    Нам абсолютно сносно.
    Мы морщимся невзначай.

    Чай нам не лезет в глотку,
    И говорить - глупо.
    И мы сидим, беспокоясь,
    Каждый занят своим.
    Где-то гремят брандспойты,
    Дым образует клубы.
    Разбился не наш поезд -
    Чего же мы-то стоим?

    1969


             ИУДА

    Он рисовал на конусе спираль.
    Потом другую рисовал, отчаясь.
    Потом частями вежливо стирал.
    И всё-таки спираль не получалась.

    Нас собралось тринадцать человек,
    И каждого идеи распирали,
    И Он сказал нам: «Жизнь уходит вверх -
    И всем не удержаться на спирали».

    Он не сказал: «Живите без идей»,
    Он даже не сказал нам: «Ждите чуда»,
    Он человеком был, он знал людей,
    Он знал, что лучший ученик - Иуда.

    И я лишился всех своих идей,
    И стал я тем, кем был на самом деле,
    И понял: я лишь жалкий иудей,
    Которого апостолом одели.

    И понял я: из тысячи дорог
    Красивой и божественной - не выбрать.
    Он был уже не человек, но Бог,
    А потому посмел так ясно видеть.

    Он поломал всё то, чем каждый жил,
    Блуждая бездорожьем и в тумане.
    Я грешен - я предательство свершил.
    Но грешен Он - Он предал много ране.

    1969


          *   *   *

    Дно тирании - страх. Но вижу ясно,
    Как обнажается второе дно:
    Стихи грузина и стихи китайца,
    Безумного австрийца полотно,
    Романы Геббельса, романы Гесса,
    И Розенберга - письма и эссе…
    Всем Бухенвальд и Лидице известны,
    А вот картины Шпеера - не всем.

    В кровавом море вдруг, как частный случай,
    Всплывёт, ударит, заискрит во мгле
    То худшее, что было в самом лучшем,
    И стало самым худшим на земле.
    И Рим горит по воле театрала,
    Он лицедей, он режиссёр - Нерон.
    Искусство тоже может быть тотальным,
    Сжигающим и город, и народ.

    Та сила чувств, в которой невозможно
    Понять: ты свой или уже ничей,
    Давала умных, сильных, осторожных -
    И просто гениальных палачей.

    1970


    ВОСПОМИНАНИЕ О ВЕСНЕ

    Весна разлагалась в ряды Маклорэна,
    Где первыми членами - лужи во льду,
    Зелёное небо и ветка сирени,
    И два общежитья в любовном бреду.
    В ночь всё подмерзало. Скользя и шалея,
    Две фары дрожали на полном ходу -
    Я знал это, став телескопом Рэлея,
    Впервые поймавшим двойную звезду.

    По всем переменным весна разлагалась.
    И следом за фарами в этом ряду
    Шли мысли тех дней, воплотившие хаос
    Моих впечатлений и дней суету.
    И строились строки. И был uber alles
    Их строй. Я твердил их, глотая бурду.
    И как бы весна уже ни повторялась,
    К подобным стихам - никогда не приду.

    А дальше - весна не желала быть рядом
    И дерзко смешала в единый поток
    Огромную площадь и улочку рядом,
    Предутренний сон и берёзовый сок.
    Она это сделала просто и сразу,
    И не была смысла отдельных вещей
    У женщин и птиц, у грозы и у грязи,
    И первых увиденных мной овощей.

    И лето мерцало: со зноем и сеном,
    Где будут рассветы и странные сны, -
    Легко утверждаясь остаточным членом
    В моих представлениях этой весны.

    1971


          *   *   *

    И не рояль, и не орган,
    Я лесом труб возник и вырос,
    Как мир, свалившийся к ногам,
    Как голубь, выпавший на клирос.
    Я встал, валторнами звеня,
    В призывном пиршестве мажора,
    И ты, пришедшая в меня,
    Взошла на место дирижёра.
    Взмах лёгкий - и не устоял
    Напев валторн нетерпеливый,
    И сразу врезался рояль,
    Меняя суть и цель мотива.
    Второй рояль вступил в игру,
    Круша привычные фигуры,
    И мир ворочался вокруг
    Твоей двойной клавиатуры.
    Руладой вальсов и баллад
    Несла прохожего дорога,
    И эта музыка была
    Двуспальным продолженьем Бога.
    Я музыкантов не берёг,
    Мотив звенел, звучал отрадно,
    И ты вела его вперёд,
    Не в силах повернуть обратно.
    И устремляла волшебство,
    То осторожно, то ретиво,
    К раскрытью сущности его
    Сквозь повторенья лейтмотива.
    И мир опять вставал окрест
    В своём величии повторном.

    Но ты пойми: я - весь оркестр,
    К чему молчать моим валторнам?
    Запретных труб в оркестре нет,
    Запретных струн, запретных клавиш.
    И копится мятеж во мне,
    Покуда ты повелеваешь.
    И вот - мотив валторн воскрес,
    Возрос в противовес другому.
    Был взбунтовавшийся оркестр -
    Как взвод, не вставший по подъёму.
    Чист, как и прежде, но суров,
    Он на рояль набросил путы,
    Мой дирижёр, моя любовь,
    Тебе не справится со смутой.
    И треснул музыки сосуд.

    Но скрипку вынесло на соло.
    (Так куст шиповника в лесу
    Выносит вечность на просёлок).
    Но скрипку вышвырнуло в круг,
    И звук был пьян и невменяем,
    И сделал чудо этот звук,
    Валторны примирив с роялем.
    И отошли и смех, и плач,
    Всё стало честно и весомо.
    И гениален был скрипач,
    Который принял это соло.

    Таков мой бред. Но жизнь моя
    С его безумьем в чём-то схожа:
    В ней, как и здесь - оркестром я
    И дирижёром ты в ней - тоже.
    А потому - не сгоряча -
    Я обдаю тебя вопросом:
    Где этот гений скрипача
    В моём оркестре стоголосом?
    Да есть ли он? А если нет,
    То как же это получилось,
    Что кончился и канул бред,
    А музыка - не завершилась?..

    1971


  • <= На основную страницу